20 января на сцене Театра Наций пройдет благотворительный показ спектакля «Аркаим». Постановка Руслана Маликова по документальной пьесе Ксении Адамович создана при поддержке социального проекта АНО «Деменция.нет». Сборы от продажи билетов будут направлены на адресную поддержку подопечных проекта. В спектакле заняты Нелли Уварова, Константин Кожевников, Юлия Башорина, Мария Лапшина, Юрий Межевич, Ольга Евсеева, Ксения Чачава, Иван Василевский.
IPQuorum встретился с режиссером Русланом Маликовым, чтобы поговорить о социальной роли театра, страхе общества перед ментальными проблемами и о том, как спектакль «Аркаим» позволяет его развеять и найти точки опоры.
Фото предоставлено пресс-службой проекта, фотограф Олег Королев
— С чего для вас начался проект «Аркаим»?
— Я какое-то время знаю драматурга Ксению Адамович, и при мне развивалась вся эта ситуация с ее дедом. Но я не ожидал, что она сможет сделать из личной истории пьесу. Еще до того, как его не стало, Ксения показала мне написанный текст. Я прочел пьесу, и она сразу же попала в меня. Я понял, что хочу, чтобы люди это увидели. Это очень важный разговор, причем разговор, сделанный с огромной любовью. И хотя я довольно часто сталкивался с тем, что театры отказывались за это браться, я знал, что рано или поздно это будет поставлено. И тут важно отдать должное нашим партнерам, которые включились в процесс, — социальному проекту АНО «Деменция.нет», Театру Наций, фонду Noôdome.
— Как думаете, почему театры отказывались браться за эту тему?
— О таких темах сложно говорить, а значит, спектакль сложно продать зрителю. Мне прямо так и говорили: «А как мы это продавать будем, ведь речь идет о деменции?» Видимо, при всей своей актуальности тема настолько удручает, что ее предпочитают вообще не поднимать. Мало нам проблем, а тут еще какая-то жуткая деменция — непонятная, фатальная, загадочная, с которой практически ничего невозможно сделать. А тут еще и история документальная.
— Насколько вам, кстати, было это важно?
— Для меня это само собой разумеющееся, так как я всю жизнь связан с документальным театром. Но тут меня привлекло именно то, что среди потока документального материала, который в большом количестве проходит через мои руки, «Аркаим» показал себя настоящим драматическим произведением. Вы же понимаете, что у документальности есть свои ограничения, которые порой приглушают художественную составляющую. Здесь же документальность как бы освободилась из тюрьмы документальности. Мне кажется, что это потому, что «Аркаим» — это история про свободу и про освобождение. Это прозвучит шокирующе, но те, кто столкнулся с деменцией, по-настоящему свободны, так как им уже все равно. Тяжело скорее тем, кто рядом. Но что меня потрясает —люди научаются как-то с этим жить, остаются легкими, свободными и даже умудряются шутить на эту тему. В этом кроется какая-то непобедимая воля человека к жизни.
— На презентации спектакля много говорили про то, что история показана без страха. А вы сами боитесь этого довольно страшного слова — деменция?
— Конечно, боюсь. И это естественно. Если бы не боялся, тогда, наверное, и говорить было бы не о чем. Причем, когда я погрузился в эту тему, стало понятно, что это не где-то там, с какими-то людьми, которые дожили до невероятно преклонных лет, а совсем рядом с тобой: деменция молодеет. Но одновременно с этим вскрылись еще очень многие важные вещи: оказывается, с этим можно жить, с этим можно бороться, проводить профилактику, причем довольно приятными способами. Нужно учить стихи, заниматься разными видами искусств, изучать иностранные языки…
— Гадать кроссворды, играть в шахматы…
— А вот тут вы ошибаетесь, как и многие люди. Это не работает, потому что и там и там есть некие отработанные схемы. А борьба с деменцией подразумевает в первую очередь формирование новых нейронных связей, то есть необходимо постоянно осваивать новое, то, что «прокачивает» мозг. Например, хорошо работает спорт, где все время нужно учить новые движения, так как в этом случае физическая активность идет в связке с мозгом, не позволяя ему действовать привычным образом. Полезно учиться играть на музыкальных инструментах. Да, Рихтером вы вряд ли станете, но риск деменции снизите. Что касается стихов, то и здесь есть нюанс: нужно не просто запоминать текст, но и читать его вслух, желательно перед другими людьми, так как исполнительские искусства тоже противостоят деменции.
— А насколько мы в принципе понимаем, что это за «зверь» такой — деменция?
— На самом деле мы не очень понимаем, что это, и не хотим об этом задумываться, так как, пока мы об этом не думаем, этого как бы не существует. Это своеобразный защитный механизм — отмена события. Мы так иногда делаем на самом бытовом уровне. Например, мне звонит актриса и говорит, что у нее произошла накладка и она не сможет приехать на спектакль. Я на какое-то время могу сделать вид, что этого не слышал, в надежде, что само как-нибудь разрулится. Иногда так и бывает, но чаще приходится сталкиваться с реальностью и что-то делать. Но для нас это всегда стресс, нам как бы хочется отгородиться от неприятного. Один знакомый сказал мне, что не придет на наш спектакль, так как считает, что так он может притянуть это к себе. Хотя это в чистом виде защитная реакция.
Фото предоставлено пресс-службой проекта
— При таком сопротивлении со стороны продюсеров и даже некоторых друзей как вы для себя формулируете, кто та публика, которая должна прийти на показ в Театр Наций и посмотреть страху в лицо?
— Вы знаете, я думаю, что это полезно любому мыслящему человеку. Потому что мы не нагнетаем. Наш спектакль показывает, что даже при столкновении с такой историей есть выход. Но так как я много работал с социальным театром, некоммерческими и экспериментальными проектами, много сотрудничаю с «Театром.doc», для меня вполне нормально, что спектакль может не продаваться, но при этом быть нужным и важным. Мне кажется, что наша заточенность на продаваемости порой чрезмерна.
Да, есть спектакли, которые нелегко смотреть из-за тем, которые в них поднимаются, но это не значит, что их не нужно ставить. Потому что театр способен находить особую форму, которая позволяет говорить о самых сложных вещах, не травмируя. И потому мы пытались найти грань между серьезным разговором и формой, при которой его интересно будет слушать. Но да, мы все равно сталкиваемся с защитной реакцией.
— Неужели не было спектакля, который бы вас травмировал?
— Не поверите, но нет. Кино могу назвать. В юном возрасте посмотрел фильм «Иди и смотри» Элема Климова. Как ни странно, но много позже меня нехило «долбанул» фильм Дэвида Финчера «Семь». А вот в театре такого никогда не было.
— Можете объяснить, что именно позволяет театру «говорить о самых сложных вещах, не травмируя»?
— Мне кажется, что искусство в принципе для этого и существует — чтобы помочь человеку пережить все, с чем он сталкивается в жизни, как хорошее, так и плохое. А театр — это великая штука, которую мы для себя придумали, чтобы рассказывать человеку про человека. В нем есть невероятная свобода и потрясающие возможности, связанные с фантазией и разными механизмами восприятия. Природа театра игровая, а значит, он может в игровой манере формулировать проблематику. Игра позволяет увлекать и вовлекать человека. Все происходит здесь и сейчас. И случиться может абсолютно все: артист может ногу подвернуть, чихнуть, забыть текст и начать нести отсебятину. Здесь всегда есть риск, что все может пойти не так и не туда, и это делает театр по-настоящему живым. Акт творения прямо на глазах у зрителя и делает театр столь мощным и привлекательным. И, опять же, это пространство максимальной честности: тут нельзя ничего смонтировать, заглушить, вырезать. Театр сегодня — это последний оплот живого, неподдельного, антифейкового искусства.
Фото предоставлено пресс-службой проекта
— Почему вас всегда тянуло в социальный документальный театр? Например, в одном из самых известных ваших проектов «Прикасаемые» были заняты слепоглухие артисты.
— Мне кажется, что такая смычка с реальностью не дает театру оторваться от жизни и стать мертвым и искусственным. Реальность очень сильно его будоражит, не позволяя превратиться в умозрительную конструкцию без энергии. Опять же, есть определенный риск, который ставит тебя перед вопросом, как это сделать.
— Но при этом у нас не так много современных текстов на сцене. Почему?
— В этом есть определенная доля риска. В советское время все-таки было очень много безопасных пьес. Плюс и Володин, и Розов, и Арбузов, и Радзинский все равно были в классической традиции, во многом чеховской. Они не уходили далеко от канонов: был новый материал, свежий взгляд, но глобально они были наследниками XIX века. И только новая драма стала уходить от каких-то таких канонов, единства места действия и времени. В построение пьес пришла «киношность», повествование стало мозаичным, где-то вообще стали отказываться от такого внешнего конфликта или нарратива. Сейчас происходит перезагрузка драматургии. И есть боязнь: будет ли это востребовано, какие ключи подобрать и так далее. Сегодня существует огромное количество интересных, актуальных пьес, но они непривычны, непонятно, как с ними обходиться. Отсюда поиски Антона Федорова, Константина Богомолова, Петра Шерешевского: взяли пьесу или даже ее половину как основу, добавили какие-то философские изыскания, плюс еще какие-то другие тексты, все перемешали — и в итоге получился спектакль. Современные темы и современные пьесы сложно продавать зрителю.
— А что бы вам хотелось, чтобы зритель вынес для себя после «Аркаима»?
— Было бы здорово, если бы зритель ощутил то же, что и я. А мне после этого спектакля становится легче дышать. Со мной происходит освобождение от некой фатальности, от страха, что это произойдет со мной или с кем-то из близких. Мне кажется, что актеры настолько заряжены теплом и любовью, что возникает эффект кварцевой лапы, спасающий от излишней драматизации. Любая неизвестность фатальна, а когда начинаешь детализировать ситуацию, это само собой облегчает жизнь. Удивительно, но это работает и с теми, кто столкнулся с такой проблемой в своей семье. Людей «прорывает», возможно, потому что раньше они просто не говорили об этом, не находили слов для объяснения ситуации. А мы дали им ключ и способ обсудить это с любовью и юмором.
— Ваш проект «Прикасаемые» также шел в Театре Наций. Это совпадение?
— Да. Проект, где заняты слепоглухие артисты, идет до сих пор. Но начинался он с фестиваля «Территория», а потом переехал в Театр Наций. Наверное, мы как-то заряжаем пространство, и потом оно определенным образом срабатывает.
— 20 января пройдет показ в Театре Наций, а что будет с проектом дальше?
— На данный момент «Аркаим» показали четыре раза — в РАМТе, в Noôdome, в Центре на Страстном и еще один раз в Санкт-Петербурге. Что впереди? Точно поставлю эту историю с молодой командой в Санкт-Петербурге. Это выпускной курс Семена Ефимовича Фридлянда в Санкт-Петербургском государственном университете. Мы прочли с ними пьесу, и она им очень отозвалась. Эта история вообще откликается зуммерам. Я это вижу даже по собственному сыну. Мне кажется, что у этого поколения есть запрос на нечто настоящее, им нравятся жизненные истории.
С дальнейшей судьбой проекта пока неизвестно. Да, хочется гарантий, что спектакль будет идти там-то и там-то определенное количество времени, но пока ничего не ясно. Но в этом есть и свои плюсы, потому что уверенность в завтрашнем дне, как выяснилось, работает на деменцию. Если мы хотим жить дальше и быть в здравой памяти, то про «спокуху» придется забыть. Человечество учится вырабатывать устойчивость к той «болтанке», которая сейчас происходит по всему миру.
Но мы, когда брались за современную и сложную тему, были готовы к неопределенности и защитной реакции. Так что придется договариваться, искать площадки.
— Не было идеи пригласить на спектакль кого-то из специалистов по теме деменции и потом устроить обсуждение?
— Нечто подобное как раз было на показе в Noôdome, где, кстати, и выяснилось, что чтение стихов, освоение музыкальных инструментов может служить не просто профилактикой деменции, но и в некотором роде лечением. И если пару лет назад, когда мы начинали работу, диагноз был совершенно фатальным, то сегодня появляется некоторая надежда на улучшение. И это, опять же, про человеческую живучесть.
— Классический вопрос про дальнейшие планы.
— Сейчас в Петербурге готовим спектакль, который будет «зашит» в подкаст. Это совершенно новый формат, так что будет точно интересно. Есть еще одна идея для «Театра.doc» — хочу поставить пьесу Кати Августеняк. Также в планах «Большая вода» Дарьи Слюсаренко — история двух человек, которые, ощутив экзистенциальный кризис, сели в лодку и поплыли в Москву. Кроме того, меня очень интересует современная поэзия — все, что делает Катя Троепольская, Андрей Родионов. И вообще в этом направлении очень много энергии. Также есть два сценария — хочу снять кино. Так что покоя не будет точно.
Автор: Ксения Позднякова, админ телеграм-канала "Ксюша рекомендует"
