В Мастерской Петра Фоменко состоялась премьера спектакля Евгения Каменьковича – «Сирано де Бержерак». В главной роли – Федор Малышев. Незадолго до этого Федор, но уже в качестве режиссера, выпустил в Театре на Страстном со студией DoItBro под руководством Анны Добронравовой «Психопатов», ироничную постановку, сотканную из рассказов Антона Павловича Чехова.
О том, каково быть одновременно актером и режиссером, о поэзии, правде, любви и гармонии шеф-редактор IPQuorum Ксения Позднякова пообщалась с Федором Малышевым.
– Давайте начнем с «Психопатов». Почему решили взяться за Чехова, чем он для вас лично современен?
– Это свойство классики. И Толстой дико актуален, и Достоевский, да и Шекспир как бы на все времена. Петр Наумович Фоменко говорил: «Надо искать актуальность не в нашей бытово-житейской парадигме, а в поэтической, возвышенной». Тоска по счастью современна? Современна. Нелепость людей современна? Современна. Желание вырваться из обыденности? Есть такое. Посмеяться над собой? Тоже. Ну, то есть, я думаю, что все великие писатели были не сиюминутны, а вневременны именно потому, что просто задачу себе ставили чуть побольше, чем показать то, что происходило с ними в моменте.
– Есть шанс, что у нас сегодня появится кто-то, кого будут цитировать через 150 лет?
– Думаю, нет. Просто потому, что нет сегодня такой задачи. У людей прежде была в этом потребность. Я сейчас перечитываю Михаила Чехова, его воспоминания о Рахманинове, о том, как он приехал в Голливуд, и хоть это прозвучит пафосно, но люди реально пытались познать истину, понять, что есть человек в этом мире. И в наших советских фильмах также. В картинах Георгия Данелии, например, уровень проблем – постичь нечто большее, чем то, что нужно сегодня. А в наше время мы сосредоточились как раз на этом. Мне же по-прежнему кажется, что театр, кино, литература – искусство в целом занимается четырьмя вопросами. Из чего состоит дух? Что есть святость? Ради чего стоит жить? Ради чего стоит умереть? Это те вопросы, которые могут быть и в XVI веке, и в XXI и в XXII.
– Нам перестало это быть интересно или всему виной скорость, на которой мы живем?
– Думаю, что скорость сыграла свою роль. У нас появилось так много технических возможностей быть услышанными, что мы стали существовать на уровне соцсетей, каких-то сиюминутных новостей. Причем я не говорю, что нужно от всего отказаться. Я только что посмотрел фильм «Майкл» про Джексона, затем послушал его песни и подумал, что он перед собой ставил нехилые такие задачи. Он говорил и про экологические проблемы, и про сиротство, и про многое другое. И, заметьте, это не лишало его шоу. Он был поп-звездой. Но смыслы, которые он нес, были глобальными. Сегодня же как будто бы достаточно просто снять ролик, который «залетит» в одной из соцсеток. Есть те, кто в это играет, мы и сами записали к премьере несколько рилсов про Сирано, но многие на полном серьезе этим живут.
– При этом фильм про Джексона объективно слабый...
– Да, но это не помешало мне получить удовольствие. Я танцевал, кайфовал от его песен, видел реакцию зала, когда все буквально вставали как на концерте. Плюс есть много молодых ребят, кто раньше толком и не слышали про Джексона, и теперь они начнут разбираться, посмотрят его клипы, послушают песни. И в этом есть смысл фильма, он больше ни на что и не претендует.
Фото предоставлено пресс-службой Театра на Страстном
– А если вернуться к «Психопатам», то какую задачу вы себе ставили? С чем бы вам хотелось, чтобы зритель вышел из зала?
– Для начала со всеми своими вещами. Шутка. Но в целом – про что у нас спектакль? Про то, что два человека могут рано или поздно договориться. У нас же в каждой истории по паре героев – «Смерть чиновника», «Пара газетчиков», «Жених и папенька», «Канитель», «Разговор человека с собакой» и так далее – и получается, что одни не договорились, другие, третьи, а в финале герои рассказа «Пересолил» – опасающийся за свою жизнь трусливый землемер Смирнов и взявшийся его подвезти здоровяк Клим – внезапно нашли общий язык, потому что просто поговорили начистоту. И этот их совместный путь дает надежду. Потому что мне хочется создать впечатление, как совершенно разобщенные люди, которые вообще не понимают друг друга, приходят к какой-то общности. Хочется, чтобы люди вышли в хорошем настроении, чтобы они любили жизнь. Или если у них нет сил любить жизнь и им совсем плохо, им как-то помочь. Это, кстати, задача не только моих «Психопатов», но и вообще искусства.
– Сегодня много блогов, каналов, где просто публикуются отрывки из дневников Антона Павловича, и кажется, что нет ничего, о чем бы он не написал. Как вам кажется, ему бы понравилось наше время? Что бы его поразило?
– Я вообще его не представляю в наше время. Знаете, я когда в детстве слушал интервью разных артистов, которые на такие вопросы отвечали, что не любят сослагательного наклонения, то думал – ну что тебе стоит что-то придумать, нафантазировать. А когда стал старше, то понял, что, действительно, всему своё время. У нас есть тысяча примеров, когда человек при жизни был не популярен, но через какое-то время его мысли стали актуальны. Или, наоборот, был известен и актуален, а потом просто забылся. Поэтому я не знаю, что бы он делал сегодня. Возможно, Чехов вообще ничего не писал бы, а просто работал бы врачом где-то на Сахалине.
«Смотреть всегда в упор, судить всегда свободно. И пользы собственной нисколько не радея, полеты на Луну и прочие затеи описывать на свой не на заемный лад и самому себе твердить: «Вот так-то, брат, любуйся на плоды из собственного сада. Люби в нем каждый лист – и в том твоя награда» Хочется так жить. Хочется быть независимым. Хочется быть смелым. Хочется быть личностью. Хочется любить.
– А как вы относитесь к тому, когда писателей, поэтов, художников «воскрешают» с помощью искусственного интеллекта?
– Никак. Все же прекрасно понимают, что это фантазия на тему, никто не претендует на то, что именно так они выглядели, так говорили. Если честно, то меня гораздо больше пугает, когда в честь того или иного писателя называют рестораны или кафе. Например, кафе «Достоевский». Он был глубоко страдающий человек, да еще и с эпилепсией, а тут капучинку делают. Не сходится как-то. Или назвать ресторан «Лермонтов». Трагическая фигура, а мы такие: «Пойдем сегодня в «Лермонтов» посидим, будет прикольно». Странно как-то. Для меня исключением был разве что проект Антона Табакова, у которого некогда был мясной ресторан «ОбломовЪ» и рыбный «Штольц». В этом была игра. Или, может, дело в том, что они персонажи.
– В спектакле лейтмотивом звучит чеховская мысль, что «жизнь, по сути, очень простая штука, и человеку нужно приложить много усилий, чтобы ее испортить». А если такая простая, то почему кажется, что все так сложно?
– Мы слишком заняты собой, слишком зациклены на себе. Я не так давно пересмотрел «День сурка» – очень старый фильм с Биллом Мюрреем и Энди Макдауэлл. Эта история человека, у которого постоянно повторяется один и тот же день. Сначала он, конечно, офигел, потом начал кутить, потом добиваться девушку, которая ему нравилась. Но у него не получилось, хотя он буквально все о ней узнал. Тогда он стал пробовать покончить с собой. И тоже мимо. И только в тот момент, когда он от полной безнадеги начал помогать другим, вселенная сжалилась и позволила ему перейти в следующий день. Нужно чуть-чуть от себя отказаться.
Например, часто артисты начинают какие-то комплексы решать через персонажа: в жизни зажатый, а на сцене – легкий и свободный. Но если ты служишь персонажу, то он важнее, чем ты, а значит – не важно, какой ты, каким тебе хочется казаться.
По сути, что религия, что театральное искусство, что искусство в целом, да даже отношения между мужчиной и женщиной учат нас отказу от эго.
Фото предоставлено пресс-службой Театра на Страстном
– Это поэтому Антон Павлович не бросал практику, продолжал лечить людей, строил школы, больницы?
– Думаю, да. Если взглянуть на него поверхностным взглядом, то кажется, что он как будто бы не любит людей, высмеивает их пороки, слабости. Да, он к ним жесток, но он их бесконечно любит. Это как когда строгий родитель ругает ребенка ради того, чтобы он становился лучше. При этом мы не говорим, что Чехов сам был идеальным. Нет. В нем было то же, что и в его персонажах – зависть, одиночество, желание быть услышанным, желание, чтобы тебя правильно поняли, и так далее. И в текстах он не дает ответа на вопрос, как с этим быть. Но дает своею жизнью – нужно делать что-то не только ради себя, но и для других.
– Вам сложно одновременно быть в спектакле и актером, и режиссером?
– Изначально я не планировал играть, это получилось спонтанно. Но признаюсь, что не ощущаю себя в этом спектакле режиссером. Просто мы с моими самыми любимыми и дорогими людьми – Виктором и Иваном Добронравными, Дмитрием Ендальцевым, Денисом Самойловым, Сергеем Гилевым – собрались и получаем удовольствие от встречи друг с другом посредством этого великого материала, в котором есть и смешное, и грустное, и драматическое, и бесконечно трагическое, и при этом душеукрепляющее. Мы дружим много лет, но почему-то нам раньше не приходило в голову сделать что-то вместе. При этом, если изначально была идея собрать какие-то составы, то потом мы от этого отказались. Мне кажется, что если бы мы все могли быть на площадке одномоментно, то просто бы кидали монетку, кто кого играет. А так мы заранее договариваемся, кто есть кто. Это напоминает детскую игру, когда друзья собрались и говорят: «Давай так, ты сегодня дед, а ты – брутальный мужик, ты – гусар, ты – бабка, а ты собака». И вот мы играем, и нам это в кайф. И тут не очень принципиально, кто из какого театра, у кого какая школа, главное, что для нас общее гораздо важнее, чем частное, и что все мы тут собрались.
– В этом есть что-то от театра Шекспира...
– Да, от бродячих артистов... И это отлично.
– Когда вы сами стали режиссером, то вам стало сложнее как актеру работать с другими постановщиками или наоборот?
– Легче. Даже если не брать тот факт, что Евгений Борисович Каменькович мой мастер курса, а с Иваном Поповски мы много лет вместе работаем. Мне кажется, что два человека, занимающиеся одним делом, всегда лучше понимают друг друга. К тому же только в тот момент, когда я сам стал делать спектакли, я смог расслабиться по поводу своего актерства.
– Вы когда рассказывали про спектакль «Дар», говорили, что это история про поэта, сейчас вы снова играете поэта. Вам важна эта грань Сирано?
– Мне кажется, что за мной закрепилась эта тема, потому что у меня много спектаклей со стихами – «Маяковский», «Теркин», «Пугачев» и так далее. Но разве Ван Гог не поэт? Леонардо – не актер? Поэт может быть и актером, и режиссером, и художником. Это просто восприятие мира. Я одинаково люблю театр, музыку, кино, живопись. Я играю в театре, у меня есть музыкальная группа, я рисую (у меня папа художник), снимаю кино. В детстве хотел быть писателем. Я просто люблю все это творческое пространство. Ты же сам выбираешь свою жизнь. Ты можешь воспринимать мир как герой, эпично, однозначно, категорично. Можешь как философ, и тогда в жизни все так происходит медленно, плавно. А в моей жизни многое связано с поэзией, хотя сам я считаю себя прежде всего музыкантом. Но если говорить про Сирано, то для меня главное даже не то, что он поэт, а то, что он любит и служит этому.
Фото предоставлено пресс-службой Мастерской Петра Фоменко, фотограф Серегей Петров
— А он ее действительно любит? Тогда почему он не сказал ей правду и не признался в их с Кристианом сговоре?
– Он был готов ей сказать, но всегда были какие-то препятствия. Он сказал бы при первой встрече, но она призналась, что имела в виду Кристиана. Что тут говорить? Он бы сказал ей на войне, но Кристиан погиб – и он не мог осквернить его гибель и память о нем.
Человек умер за свою любовь, как он мог в это влезть? Эта рыцарская тема, а не наша современная. Он все для нее сделал. Он подарил ей мечту о любви. И это больше, чем... быть вместе, смотреть на закат, сидеть на рыбалке. Она любила Кристиана, и он сделал так, чтобы тот стал для нее не просто красив, но еще и велик. И в этом его служение любви, своей прекрасной даме.
Потребность в любви есть всегда. А эта пьеса про любовь. Про любовь, про признание в любви, про жертву во имя любви, про честность в любви. Потому что Кристиан, как и вы, говорит Сирано: «Откройся ей».
И еще каждый спектакль признание в любви пьесе, ее героям. «Смотреть всегда в упор, судить всегда свободно. И пользы собственной нисколько не радея, полеты на Луну и прочие затеи описывать на свой не на заемный лад и самому себе твердить: «Вот так-то, брат, любуйся на плоды из собственного сада. Люби в нем каждый лист – и в том твоя награда» Хочется так жить. Хочется быть независимым. Хочется быть смелым. Хочется быть личностью. Хочется любить. Хочется, чтобы все любили так, как он. Вот что важно.
Автор: Ксения Позднякова, создатель телеграм-канала "Ксюша рекомендует"
