Его работы — это живопись с намеренно грубой фактурой, скульптуры из металла и коллажи, в которых он ищет образ современного человека. Художник Ренат Рамазанов убежден, что копировать чужие стили — значит быть пустым внутри, а вдохновение приходит только к тому, кто настроен на поиск. Мы поговорили с ним о том, как складывался его путь, почему женственность и брутальность не противоречат друг другу и что происходит, когда зритель видит в картине больше, чем автор.
Как это началось
В художественную школу его привела не собственная воля и не амбиции родителей. На родительском собрании учительница по ИЗО сказала, что несколько учеников выделяются по способностям, — и предложила посещать им художественную школу. Родители отдали его туда скорее для общего развития, как отдают в музыкальную школу или на плавание. Никто не думал о том, что это станет делом жизни.
«Профессию художника я не выбирал, скорее профессия меня выбрала», — говорит он. Пять лет в художественной школе, потом преподаватель снова заметил, снова предложил — на этот раз поступить в училище. Перелом в понимании профессии случился именно там. В училище один из преподавателей объяснил ему вещь, которая, кажется, определила все дальнейшее: художник — это тот, кто замечает что-то вокруг себя, делает это акцентом в работе и делится с другими. Не тот, кто умеет рисовать. Тот, кто умеет именно видеть.
«Художник — он как мореплаватель, который на каком-то корабле отправляется в плавание, открывая какие-то острова или страны. А потом с этим багажом знаний, открытий, с этой экзотикой возвращается домой и делится тем, что он нашел на своем пути». После этого вопрос о другой профессии просто перестал существовать.
Женщина — образ и задача
И первое, что он нашел как художник-исследователь, — образ, к которому возвращается до сих пор. Ренат Рамазанов много лет работает с образом женщины, но сразу оговаривается: это не про женщину как таковую.
«Тут даже не самое главное, что это мужчина или женщина. Мне важно, чтобы это был человек. Просто, так как я мужчина, мне приятнее изображать женщину. Но по сути во всех моих работах я вижу не столько женщину, сколько человека».
Его интересуют не конкретные модели, а собирательные образы. Не та цыганка, которую встретил на вокзале, а «общий образ всех цыганок» — то, как он ее чувствует, видит, представляет. Это принципиально: сначала задача, потом поиск инструмента для ее решения.
Задача, которую он поставил себе сегодня, — создать точный портрет современной женщины. Он подходит к этому почти аналитически: сравнивает ее с той, что была сто лет назад, замечает, что изменилось. «Женщины стали намного, мне кажется, сильнее. Сейчас время так поменялось, что женщины стали эмансипированные, сильные, часто успешнее, разумнее, чем мужчины. Перед чем я как мужчина снимаю шляпу».
Но как это передать живописными средствами? Плавными линиями Ренессанса? Нет, это был бы другой человек, другая эпоха. Рамазанов выработал собственную манеру: брутальная фактура, жесткость в линии, угловатость — но при этом пластичный силуэт, женственная поза. «Должна сохраниться и магия, женственность — но при этом написано очень брутально, конструктивно, жестко». Он сам называет это «инь и янь»: два начала на одном холсте, и это, по его словам, не противоречие — это и есть образ современной женщины.
Иногда, впрочем, живопись оказывается слишком узкой рамкой для задачи. Тогда Ренат берется за другое — металл, болгарку, сварку. «Для меня это новый вызов, новый опыт. Я не стесняюсь». Имя Ренат переводится как «заново рожденный». Он говорит, что это состояние ему знакомо и нравится: когда занимаешься одним, вдруг загораешься чем-то противоположным и начинаешь с нуля.
Творческий процесс: ящик с клочками бумаги
Идеи у Рамазанова не ждут подходящего момента. Они рождаются ночью во снах или внезапно во время просмотра рекламы по телевизору. «У меня взгляд пустой — у меня идея пришла. И вот это: подожди, подожди, сейчас, сейчас... А, вот, все, пришло. Нарисовал на клочке бумаги». Потом клочок идет в ящик стола, где уже лежат десятки других. Через какое-то время достает, перебирает, отбирает.
По его убеждению, идеи не приходят в тишине и покое — они приходят к тому, кто настроен на их прием. «Если у тебя не настроен мозг на постоянный поиск, то просто мимо тебя эта вся информация пройдет. Говорят, что информация вокруг нас, просто надо руку протянуть и взять ее. Но для этого нужно быть настроенным на прием».
Обратная сторона этого состояния — невозможность по-настоящему отключиться. На пляже, рядом с морем, он не отдыхает, а думает о новой картине. «Супруга смотрит на меня: да расслабься, ты уже наслаждайся солнцем, морем. А ты не можешь, потому что уже так мозг устроен». Говорит об этом без особой драмы — скорее как о факте, с которым давно смирился.
Когда контекст важнее картины
Возможно, именно поэтому — из-за этой постоянной включенности — Рамазанов убежден: художник не самый лучший судья своих работ. Слишком близко, слишком вовлечен, слишком зависит от настроения в момент написания.
Он рассказывает про свою картину под названием «Хулиганы» — трое детей, корчащих рожи, на темно-фиолетовом фоне. Работа была презентована в небольшой галерее при гостинице и находилась в темном углу зала. По всем правилам темную работу надо вешать на светлую стену с хорошим освещением. Ее повесили в самое темное место — под узкий луч света. «Там такая магия, такое волшебство от этой картины, такой эффект. Оно произвело впечатление — все зрители, друзья оценили». Правила оказались ни при чем.
Другой случай — персональная выставка «Женщина» в Литве, которую устроил его друг-галерист. Друга уже нет в живых, Рамазанов вспоминает его с теплом. Тот любил эпатажные открытия. Гости вошли в полностью темный зал, стояли в темноте, пока не собрались все. Потом резко включили весь свет — и яркие, насыщенные холсты буквально ударили по глазам. «Картины очень яркие. И вот эта вспышка — красный, желтый, синий, фиолетовый, в общем, живопись, все... Ну, такой некий шок. Это было очень эффектно». По его словам, открытие выставки должно быть именно таким событием, а не бытовым ритуалом с шампанским и бутербродами.
О чужих смыслах и зрительском участии
К тому, что зрители видят в его работах не то, что он закладывал, Рамазанов поначалу относился критично — как и многие художники, у которых есть конкретный замысел и конкретная задача. Потом мнение изменилось.
«У меня даже было такое, что человек находил гораздо интереснее, чем я. Вы представляете? То есть я делаю, реализовал какую-то классную идею, думаю: вот я супер сделал. А он подходит: а я увидел здесь вот это. Я говорю: блин, так это же намного интереснее. Все, я так это и назову».
Он ценит любое вовлеченное зрительское участие — будь то коллекционер, критик или просто человек, который остановился и начал смотреть. Последнее, по его словам, само по себе редкость: «Большая редкость на самом деле, когда человек заставляет себя в нашем мире остановиться. Поток какой-то, человек спешит куда-то, торопится — так, чтобы подойти к картине, начать ее изучать, это нужно, чтобы его что-то привлекло к ней или заставил кто-то».
Прислушивается он и к критике даже от людей, далеких от искусства. «Взгляд художника замыливается», — объясняет он. — Можно годами идти по одному пути и не замечать, что давно пора свернуть.
Про заимствование и собственный путь
Это, пожалуй, тема, в которой Рамазанов наиболее прямолинеен. Художников, копирующих западные тренды, он не осуждает публично, но не понимает по существу.
«Многие художники меняются, хотят быть успешными, востребованными и начинают делать такие же вещи, как делают в Европе, Америке. Увидел Баския-художника и начал так же делать. Ну, и где ты? Где твое лицо?» Его раздражают попытки представить кого-то «российским Баския» — по его словам, это не комплимент, это диагноз.
Причина, по которой это происходит, для него очевидна: внутренняя пустота. «Почему копируют? Потому что сами пустые внутри. Нет ничего внутри, надо чем-то наполнить. Смотрит на себя, потом: "А вот там такие звезды, вот это такая музыка — дай-ка я так же буду делать". И ты этим наполняешься. И потом от тебя уже своего нет — твой сосуд наполнен совершенно другим, заимствованным».
Он приводит в пример Мондриана — тот открыл свой знаменитый стиль, глядя на ветки деревьев за окном. Не подсмотрел у кого-то, а взял из жизни. «Всё из жизни», — повторяет Рамазанов. Именно поэтому путь через заимствование для него не просто неинтересен — он принципиально ведет не туда.
Свой путь он описывает как более долгий и менее гарантированный: «Ставишь задачи какие-то, решаешь, не получается. Это сложнее и дольше. Можешь и не прийти никуда». Но именно это его захватывает.
Про ИИ и начинающих художников
К искусственному интеллекту Рамазанов относится без тревоги — как к еще одному инструменту. «Это инструмент для создания нового произведения. Когда придет какая-то интересная идея, где можно использовать ИИ, — им воспользоваться». Он смотрел ролики, где художники работают с нейросетями, и говорит, что это его впечатлило: «Это огромнейший потенциал, и я думаю, что большое будущее будет».
В этом же ключе он говорит о платформе ХУДОЖНИКИ.РФ — как о явлении, которое давно назревало. «Суперидея. Удивительно, что раньше не было ничего подобного в таком масштабе. Я руками и ногами за это». По его словам, все художники России должны там находиться — платформа дает то, чего не может дать ни одна галерея: прямой контакт со зрителем и покупателем, возможность увидеть творчество художника целиком и без посредников. «Это как дворец культуры, только цифровой — где можно напрямую связаться с художником, посмотреть его работы, купить, продать». Галерея, говорит он, это одно: пришел, посмотрел, потрогал. А здесь — другой масштаб и другая доступность.
Начинающим художникам он дает тот же совет, которому следует сам, поэтому звучит не как наставление, а как личный опыт: «В первую очередь — быть честным перед самим собой. Делать то, что тебе реально нравится, что тебя волнует. Не гнаться за трендами, не копировать. Много учиться, много смотреть, путешествовать, получать впечатления. И никогда не останавливаться в поиске. Потому что художник, который перестает искать, он перестает быть художником».
