9 мая ко Дню Победы в Великой Отечественной войне в Театре Наций состоится благотворительный показ спектакля Дмитрия Сердюка «Моими глазами». В основу легли документальные истории: тут есть взгляд 11-летнего мальчика, легендарной балерины Ольги Лепешинской, ленинградских блокадников, переживающих первую морозную зиму в осажденном городе, воспоминания народного артиста Авангарда Леонтьева о своем брате, погибшем на фронте, а также монолог матери Виктора Штрума из романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». В этом году спектакль дополнен воспоминаниями народного артиста СССР, участника Великой Отечественной войны Анатолия Папанова.
О том, как собирался материал, почему так важна его документальность и о свойствах памяти рассказал режиссер Дмитрий Сердюк.
Фото предоставлено пресс-службой Театра Наций
— В этом году проекту «Моими глазами» уже 5 лет. Что для вас значит этот маленький юбилей?
— Я об этом не думал, так как театр — это живая ткань, и потому говорить про 5–10 лет, обозначать какие-то даты — дело гиблое. Стоит начать мыслить пятилетками, как сразу уткнешься в какие-то моменты, которые даже близко театру не принадлежат. Но раз мы заговорили про даты, то сразу оговорюсь, что спектакль должен был появиться 6 лет назад, потому что изначально он был задуман к 75-летию Победы в Великой Отечественной войне. Но помешала пандемия. Была идея сделать видеоверсию, но в итоге мы решили, что правильнее будет подождать и все-таки сыграть вживую. Это мы и сделали в 2021 году. В спектакле задействован живой оркестр, специально для него была написана музыка.
— А есть какие-то изменения, которые претерпел спектакль по сравнению с премьерой?
— За это время мы переехали с Малой сцены на Большую. И в этом году к нашим исполнителям добавился еще один артист: на сцену выйдет Евгений Миронов, наш художественный руководитель. И тот монолог, который он будет играть, основанный на воспоминаниях великого артиста Анатолия Папанова, удивительным образом встроился в спектакль. При этом он стоит несколько отдельно, в прологе. Я когда увидел этот текст, то даже пожалел, что он поздно попал ко мне в руки. И сразу же встал вопрос, в чьи уста вложить эти слова, жесткие, пронзительные. Ведь несмотря на то, что это монолог артиста, описание войны у Анатолия Дмитриевича очень правдивое, порой даже не сценическое. И я рад, что Евгений Витальевич нас поддержал в этом.
Для спектакля это очень важно. Ведь когда мне предложили его делать, то для меня было самым главным уйти от нашего представления о войне, от шаблонов, показать то, как это было на самом деле, что это была огромная трагедия, беда, которая пришла в каждый дом. А потому я сразу начал думать над тем, какие тексты могут войти в спектакль. Как бы так рассказать о войне, чтобы мое поколение и те, кто младше, прочувствовали это. А это можно сделать только через подлинные истории людей. Нашему поколению еще удалось застать тех, кто через это прошел. Так, у меня дедушка принимал участие в Великой Отечественной. А что делать тем, кто знает это только по книгам?..
— Дедушка рассказывал вам о том, как это было?
— Практически никогда, как и все люди, которые воевали. Очень-очень мало. Но я помню, что он мне говорил о том, насколько это страшно.
— В спектакле есть воспоминания как известных людей, таких как Лепешинская, так и обычных. Каков был критерий отбора?
— Прежде всего хотелось найти живые истории, которые бы действительно трогали и задевали сегодня. Одной из первых историй, которая нашлась, была история балерины Ольги Лепешинской. Хрупкость, балерина, пуанты. Ее очень сложно сопоставить с понятием войны. А она ездила на передовую, выступала перед бойцами. Меня в этом монологе очень удивил момент, где она говорит о том, что брала с собой по пять пар пуантов, потому что эти балетные туфельки всякий раз превращались в атласные тряпочки. И этот образ меня очень задел, в нем есть невероятная хрупкость мира, который так легко одним щелчком взять и разорвать в клочья. И будет только нечто очень страшное. Это стало отправной точкой, я понял, что нужно искать истории, где чувствуется этот личный взгляд.
Потом появился мальчик, который пришел с родителями в зоопарк и услышал через репродуктор о том, что пришла война. И для него парадоксальным образом само понятие «война» — это нечто увлекательное, ведь об этом передали по радио. Ему кажется, что в жизнь его семьи, друзей придет нечто прежде всего крайне интересное, а не трагичное. И только спустя какое-то время, когда он перестает ходить в школу, видит, как сбивают первый самолет, как дома становится нечего есть, его восприятие меняется — и то предвкушение чего-то особенного превращается в трагедию.
Или история, которую читает Сати Спивакова.
— Мне она показалась одной из самых пронзительных... Я ревела в три ручья, когда слушала про то, как они везут на санках эти книги.
— Да, история называется «Книголюб». Как во время войны, а тем более в блокадном Ленинграде, где книгами приходилось топить печи, эти двое везут на санках собрание сочинений Достоевского. И муж героини спрашивает, как можно его бросить, ведь его сожгут. Не хочу пересказывать сюжет... Но именно в этом проявляется природа человека. Она раскрывается в этих экстремальных жестких условиях. И мне кажется, что важно посмотреть на историю именно таким взглядом. Ведь почему спектакль называется «Моими глазами»? Потому что это глаза этих людей.
Моими глазами — это глазами ребенка, глазами балерины Большого театра, глазами этих двоих ленинградцев, которые спасают Достоевского.
Моими глазами — это глазами ребенка, глазами балерины Большого театра, глазами этих двоих ленинградцев, которые спасают Достоевского.
— А как вы искали эти истории?
— По архивам. Есть несколько ресурсов, которые хранят письма, истории, дневники. Все это маленькие бриллианты. Я материал собирал где-то около полугода.
— Вы пытались проследить дальнейшую судьбу этих людей?
— Да, конечно, где это возможно, потому что часть историй это просто фрагменты, которые обрываются. Честно, я не знаю, чем закончилась история той пары из Ленинграда, что очень жаль. И тем ценнее, когда можно узнать все целиком. Например, как в случае Авангарда Николаевича Леонтьева, который рассказывает историю своей семьи. Его брата, которого он никогда не видел, потому что тот погиб на войне, тоже звали Авангардом. И вот он читает письмо отца к своему брату. И это невероятно пронзительно.
Когда он мне все это рассказал, то первое, о чем я подумал, как он прожил жизнь с осознанием, что родители видели в нем еще и того мальчика, который погиб. Это же буквально «за себя и за того парня». И до сих пор Авангард Николаевич ухаживает за братской могилой, где похоронен его брат.
В спектакле есть момент, когда он поворачивается и смотрит на фото своего брата, там такой мальчишка смешной, хороший. А ведь столько лет уже прошло.
Фото предоставлено пресс-службой Театра Наций
— Как появилась мысль проиллюстрировать спектакль не только фотографиями, но и песочной анимацией?
— Я понимал, что спектаклю нужен особый видеоряд, ведь сам по себе он довольно статичен: на сцене восемь персонажей, восемь стульев, восемь судеб. И экран должен был помочь придать этому динамику. Но не хотелось просто снимать крупным планом артистов или использовать только фотоматериал. Мне нужно было движение, не только внутреннее в монологах, но и визуальное. И тогда я подумал, что нужно рассуждать о времени. А что такое время? Это текучесть. И вот так я дошел до песка. Меня познакомили с ребятами из театра песочного искусства «Пески времени», которые создают картины буквально из ничего.
Еще меня натолкнула на мысль о песке книга Михаила Козакова «Рисунки на песке». Она говорит о нашей профессии, об актерстве, о режиссуре. Мы рисуем какой-то рисунок на песке. Потом подул ветер, или пришла волна, смыла — и все, и не было тебя. Так и в жизни. Пройдет время, смоет и нас, и наши судьбы. Ничего не останется. В спектакле между этими всеми монологами есть мои личные размышления о времени, об этих судьбах, мои какие-то удивления. И поэтому образ песка для меня стал очень важным.
— И вам важно, чтобы об этих людях помнили?
— Конечно. И если на этот час-полтора мы возвращаем этих людей, то в этом и есть чудо театра. А уж если в зрительном зале люди начинают сопереживать им, сочувствовать, делать какой-то анализ своей жизни, то я считаю, что это большая победа театра. В этом, в принципе, театр и есть.
Фото предоставлено пресс-службой Театра Наций
— В этом году к спектаклю добивались воспоминания Анатолия Папанова. Значит ли это, что постановка и дальше будет как-то расти и видоизменяться?
— Спектакль — это живой организм. Что-то приходит, и это здорово, что-то, к сожалению, уходит — и уходит безвозвратно. Например, в изначальной версии монолог матери Виктора Штрума из романа «Жизнь и судьба» читала Наталья Максимовна Тенякова. В 2025 году ее не стало. Для нас всех это не только личная утрата. Когда настолько большой артист работает в спектакле, то его интонации остаются в тебе, в зрителе. Я до сих пор слышу ее интонации, ничего не могу с собой сделать.
— Но при этом монолог в спектакле остался?
— Он очень важен, так как ставит в финале эмоциональную точку. В этот раз у нас будет другая актриса. И для нее это станет премьерой.
— Если говорить о литературе, то есть ли произведения о Великой Отечественной, которые произвели на вас очень сильное впечатление?
— Все, что написал Владимир Богомолов.
— Автор романа «В августе сорок четвертого» (или «Момент истины»)? Неожиданный выбор, а почему?
— Сложно сформулировать. Наверное, дело в том, что это было первое, что я прочитал про войну вообще, и это осталось в памяти, запечатлелось. Но когда я делал «Моими газами», то постарался забыть об этом внутреннем опыте. Потому что по рассказам тех, кто с ним общался, это был очень радикальный человек, отстаивающий свою правду, свой взгляд на войну, взгляд на людей, которые побывали на войне. Я недавно разговаривал о нем с Евгением Витальевичем Мироновым, который снимался в фильме «В августе сорок четвертого» и общался с ним лично. Богомолов фильм не принял, так как считал, что все слишком сглажено. И мне понравилась и его позиция, и его литература.
— Обратила внимание, что как режиссер вы прежде всего работаете с материалом на документальной основе: «Моими глазами», «Тургенев. Метафизика любви», «Канарейка» про Марию Каллас, «Бродский. Конец прекрасной эпохи», «Ахматова. Свидетель». Вам важно, чтобы в основе был живой человек, а не придуманный?
— Я не знаю, почему так вышло. Честно говоря, не анализировал. Но, видимо, что-то в этом есть. Думаю, мне интересно взять какой-то момент, который меня трогает в жизни, реальный сюжет, и из него сделать искусство, создать спектакль. Это тоже к теме времени, к тому, что все заканчивается. У Бродского есть прекрасная фраза «Остановись, мгновенье! Ты не столь прекрасно, сколько ты неповторимо». То есть момент может быть и страшным, и неприятным, но он красив по- своему. Вот это, наверное, мне и интересно.
Мне интересно взять какой-то момент, который меня трогает в жизни, реальный сюжет, и из него сделать искусство, создать спектакль. Это тоже к теме времени, к тому, что все заканчивается. У Бродского есть прекрасная фраза «Остановись, мгновенье! Ты не столь прекрасно, сколько ты неповторимо». То есть момент может быть и страшным, и неприятным, но он красив по- своему. Вот это, наверное, мне и интересно.
— Но тут же есть еще момент: все биографии известных людей мифологизированы...
— Мифологизировать можно и биографию обычного человека. Мы же многое сами додумываем. Я с этим столкнулся, когда делал спектакль про Марию Каллас с Сати Спиваковой. И там мне хотелось в человеке, живущем в масштабе, найти что-то простое. Посмотреть с точки зрения бытового понимания, как он живет, что смотрит, на что обращает внимание. Хотя я не знаю, что такое простой человек и бывают и они вообще. Иной раз едешь в метро, думаешь, что перед тобой простой человек, а там может быть такая биография, такая «метафизика любви». Кстати, это очень хорошо видно по спектаклю «Моими глазами».
— А что бы вам хотелось, чтобы зритель вынес после спектакля «Моими глазами»?
— Чтобы у него, может быть, на секундочку закралась такая мысль, что все довольно быстро закончится. Любой спектакль — это маленькая смерть. Он имеет начало, конец — в экзистенциальном смысле. И вот небольшая такая прививка, порция смерти, она очень полезна, как я считаю. И если в спектакле — хотел бы верить, что в нашем заложено, — есть это предощущение смерти, предощущение того, что все это закончится и человек выйдет с каким-то, может быть, даже непонятным, неосознанным для себя чувством, что как здорово жить, хотя скоро волна придет и все смоет... Это для меня было бы каким-то таким чувством удовлетворения от того, что мы не зря собрались. Пожалуй, так.
Автор: Ксения Позднякова, создатель телеграм-канала "Ксюша рекомендует"
