В российский прокат выходит экранизация автобиографического бестселлера Андрея Рубанова «Сажайте, и вырастет» — «Коммерсант». Его главный герой — молодой предприниматель из 90-х (Александр Петров) — организовывает успешный подпольный банк, но благодаря предательству своего напарника оказывается в «Матроской тишине». Там ему приходится не только бороться за выживание, но и сделать ревизию всей своей жизни.
Режиссерами этого проекта стали вчерашние выпускники ВГИКа — братья Федор и Никита Кравчуки. Мы встретились с ними, чтобы поговорить о том, какая тюрьма страшнее — внутренняя или внешняя, о причинах популярности тюремного шансона и о том, как им работалось на площадке с Александром Петровым.
фото предоставлено пресс-службой проекта
— Фамилия Кравчук довольно известна в российском кино: в фильмографии вашего отца такие проекты, как «Союз Спасения», «Викинг», «Адмиралъ» и т. д.
Федор: Да, мы росли в творческой семье: папа — режиссер, мама — художник. Но мы пошли поступать во ВГИК вовсе не из-за преемственности. Мы с детства смотрели классические фильмы, много времени проводили на съемочной площадке — и, когда пришло время выбирать институт, стало понятно, что мы не хотим заниматься чем-то другим.
Никита: Мы выбрали то, в чем разбирались лучше всего. Плюс нам хотелось, чтобы профессия приносила удовольствие, — а ничто нас не притягивало так, как кино. Поэтому мы оба пришли во ВГИК: Федор — в мастерскую братьев Котт, а я — к Владимиру Ивановичу Хотиненко и Владимиру Алексеевичу Фенченко.
Ф.: А братья Котт, в свою очередь, учились у Хотиненко, так что тут преемственность прослеживается…
Н.: А еще нашим общим мастером был Владимир Алексеевич Фенченко, воспитавший огромное количество режиссеров...
Ф.: И изменивший систему режиссерского образования. Ведь до него режиссеры-первокурсники только фотографировали и писали. Он же с первого дня дал им в руки камеры, считая, что чем больше ты снимаешь, тем ты сильнее. И сегодня все учатся именно так.
— Мастерская Владимира и Александра Котт одна из самых сильных среди российских киношкол, тем не менее братья Котт не снимают вместе. А вы решили работать вдвоем. Почему?
Н.: Учебные работы мы какое-то время снимали по отдельности. Но потом наша подруга выиграла в ИРИ небольшой грант на производство веб-сериала, который нужно было сдать «под ключ» за три месяца. Он назывался «Френдзона». Феде тогда было двадцать, мне — девятнадцать, и нам показалось, что будет быстрее и проще, если мы возьмемся за него вместе. И не ошиблись. В детстве мы много времени проводили вместе — поэтому на совместном проекте мы не соперничаем, а как бы дополняем друг друга. В этом наша фишка и наше преимущество. Потому что, когда тебе в голову приходит какая-то идея, ты, как правило, берешь ее с «первой полки». Поэтому нужен взгляд со стороны. И у нас было так, что мы разносили в пух и прах версии друг друга, но в результате творческого спора находилось новое решение, которое оказывалось лучше всех предыдущих.
фото предоставлено пресс-службой проекта
— Но если на площадке кто-то из вас считает, что актриса должна сделать то-то и то-то, а другой не согласен, как вы поступаете?
Н.: Делаем два дубля, это самый эффективный и простой способ. Но так как мы подробно обговариваем все на берегу, то такие случаи — редкость. У нас же серьезная подготовка. К примеру, на «Коммерсанте» режиссерская экспликация занимала 300 страниц, где было расписано все, вплоть до оттенков костюма и пуговиц. Это помогает держать общий вектор.
Ф.: А что касается взаимодействия на площадке… Один из наших актеров, Дмитрий Колчин, написал в соцсетях, что впервые увидел человека, которого разделили пополам. Потому что часты случаи, когда я что-то объясняю на площадке, а потом появляется Никита — и подхватывает мой монолог именно с той фразы, на которой я закончил. Хотя слышать меня он точно не мог. И то же самое может случиться в обратной последовательности, причем мы делаем это не сговариваясь — все как-то само собой происходит.
Н.: А еще нам удобно работать вдвоем, потому что мы можем снимать на две камеры. Так мы получаем в сжатые сроки больше материала — и кино становится более монтажным. На «Коммерсанте» продюсеры пошли нам навстречу, и на большинстве смен у нас была двухкамерная съемка. Более того: в какой-то момент мы даже попросили фотографа, который был на площадке, фотографировать все, что есть в кадре, — и потом эти фотографии вошли в фильм.
фото предоставлено пресс-службой проекта
— Федор, Никита, а как вообще появилась идея снимать «Коммерсанта»?
Ф.: После «Френдзоны» мы получили сразу несколько предложений с похожими молодежными проектами. И мы испугались, что можем застрять в этом амплуа. Стали искать что-то диаметрально противоположное. Но так как серьезного жизненного багажа у нас с Никитой пока нет, мы решили посмотреть в сторону экранизаций. И вспомнили книгу Андрея Рубанова, друга семьи. Мы ее перечитали и поняли, что у нас с героем есть некая связь: нам понятны его амбиции, понятны его метания в период перемен, да и вообще он наш ровесник — когда он попадает в тюрьму, ему всего двадцать шесть.
— Роман Андрея Рубанова называется «Сажайте, и вырастет». Название многозначное, но о чем оно лично для вас?
Н.: Это фраза, которая отсылает к библейской притче о сеятеле, и в контексте нашего фильма ее можно трактовать как отсылку к внутреннему духовному росту, который переживает наш герой…
Ф.: При этом она рифмуется с сюжетом про тюрьму, потому что слово «посадить» имеет несколько значений. И аудитория невольно видит в этом названии что-то свое.
Н.: Другое дело, что эта фраза не очень запоминается и не отражает фильм в целом. Представьте, что вы говорите своим друзьям: «Я посмотрел “Сажайте, и вырастет”». «Да, и про что кино? Про агрономов?» Поэтому название «Коммерсант» для фильма оказалось гораздо более удачным: оно точно соответствует времени и вызывает много верных ассоциаций.
— А как вы готовились к проекту? Изучали «матчасть», ездили по тюрьмам?
Н.: Во-первых, мы прочли почти всю тюремную литературу, которая была в доступе: от Достоевского, сосланного в Сибирь, до современных авторов. Просмотрели множество видеоблогов, которые ведут бывшие сидельцы. Встречались с надзирателем Матросской тишины, который сейчас работает библиотекарем. И, конечно, у нас было несколько тюремных консультантов, в том числе и бывший авторитет, который был смотрящим по одному крупному централу. Кстати, все сидельцы, которые сейчас ведут добропорядочный образ жизни, жалеют о потраченных годах и говорят, что в блатном мире на самом деле романтики мало. Поэтому мы сделали все, чтобы не романтизировать тюрьму в нашем фильме.
Ф.: А еще мы очень переживали за массовые сцены, где в тюремной камере находится около ста человек. В такой ситуации легко скатиться в карикатуру с устойчивыми штампами типа «моргалы выколю» и т. д. Нам же хотелось документальности. Поэтому мы поставили задачу перед нашим кастинг-директором, чтобы хотя бы половина актеров была с опытом отсидки. В итоге их получилось даже больше, и это здорово помогло, ведь у этих ребят даже взгляд другой — волчий, колючий.
фото предоставлено пресс-службой проекта
— Да, человек, попавший в тюрьму хотя бы на несколько месяцев, прежним уже не будет…
Н.: Наш герой говорит, что «тюрьма не уходит бесследно, она въедается, и ты источаешь ее запах». То есть человек невольно становится носителем этой тюрьмы. Плюс нам кажется, что тюрьма — это не решетки и стены, а способ мышления, который туда тебя привел.
Ф.: Но важно понимать, что, даже если ты туда попал, жизнь на этом не заканчивается. Тот же Андрей Рубанов сумел преобразовать свой опыт в искусство и выбрался за пределы криминального прошлого.
— Тем не менее тяга к блатной романтике и культуре есть у существенной части населения. Иначе тюремный шансон, например, не был бы популярен…
Н.: Такая тяга есть, но сейчас она слабее, чем, например, в 90-е. Потому что в то время возможностей для молодежи было не так уж и много. А членство в криминальной группировке приносило серьезные «дивиденды» и заменяло карьеру: деньги там «зарабатывались» относительно легко и быстро.
— Но тюремная литература и атрибутика (к примеру, татуировки) продолжают пользоваться спросом. Как вам кажется, почему?
Н.: Возможно, одна из причин — амбивалентность этой культуры. Потому что еще в 30-е годы в советских лагерях появился такой символ, как купола. Он невольно воспринимался как противовес атеизму власти и чем-то вроде символа духовности. Поэтому персонажи тюремной литературы или шансона — это, с одной стороны, преступники, нарушившие закон, а с другой — люди, которые сопротивляются давлению режима. Именно этим они и привлекают.
Что же касается атрибутики… У нас был классный консультант по татуировкам, который даже написал о них книгу: он изучал тату с момента их появления, со времен Петра I. И он как раз говорил о том, что, набивая купола, ты, с одной стороны, несешь Бога, а с другой — рассказываешь свой путь тюремный.
— А когда вы реконструировали в кадре тюремный быт, что было для вас особенно важным?
Ф.: Нам хотелось показать, что многие герои проходят некий духовный путь, во время которого сильно изменяются. И что в любых обстоятельствах они способны сохранить человечность. К примеру, смотрящий по камере, которого играет Хаски, давно понял, что решить проблемы убийством и насилием не получится. Нужен какой-то иной выход.
Н.: А еще тюрьма — это зона правды и честности, где ты становишься тем, кто ты есть на самом деле. Ты не можешь утаить свою статью от сокамерников, не можешь притворяться. Ложь рано или поздно вскрывается, и тебя читают как открытую книгу. И нам это тоже показалось интересным, потому что в жизни мы все носим маски. Тюрьма эти маски срывает.
фото предоставлено пресс-службой проекта
— И не могу не спросить про Хаски. Вы позвали его на роль смотрящего — сидельца со стажем, которому подчиняются все сокамерники без исключения. Почему вы выбрали именно его?
Н.: Дима был одним из немногих артистов, кого мы рассматривали с самого начала. В книге его герой описывается как двадцатилетний парень, выглядящий на тридцать. То есть в тюрьме он постарел. Но в нем сочетались юношеская игривость, умудренность опытом и религиозность. Все эти качества в Хаски были. Плюс у него есть маргинальный бэкграунд, он знает эту сторону жизни: он соприкасался с ней и пишет про нее тексты. И он верит в Бога, что нам было особенно важно.
Ф.: И конечно, мы не хотели брать на роль смотрящего какого-то жуткого вида урку, который одним своим рыком распугивает всех. Нам был нужен более сложный образ. Дима же не выглядит как пират, готовый порвать тебя на части, — тем не менее его героя в фильме все слушаются, потому что его авторитет строится на уважении. И Хаски такое решение тоже понравилось, он предложил много деталей для своего персонажа. К примеру, в качестве тату мы выбирали тексты из псалмов, которые ему нравятся, а в кадре он читает «Лествицу» святого Иоанна, которую сам принес на съемочную площадку. Все это сделало его героя объемным.
— И конечно, Саша Петров, сыгравший главную роль. Как работалось с ним?
Н: Мы изначально были с ним на одной волне, а в итоге даже подружились. Мы всегда слышали друг друга, подробно обсуждали каждую сцену. Поэтому у Саши получилась одна из лучших его ролей. Если же возникали какие-то разногласия на площадке, то их причиной была не звездность, а желание сделать сцену более точной. Такой подход невероятно профессионален, и мы многому у него научились.
Автор: Вера Аленушкина
