Саунд-драма «Я в этом доме как» независимого объединения перформеров, саунд-артистов, музыкантов и художников — редкое явление современного искусства. Она меняет восприятие пространства и времени, погружает в тему ностальгии через звук, свет, образы, движения — и одновременно соединяет прошлое с настоящим. Что я видел из своего окна в детстве? Какие чувства испытывал? Это город наблюдал за мной или я за городом? Аудиовизуальный перформанс приглашает зрителя прикоснуться к этим воспоминаниям. Голоса участниц сплетаются в причудливую, тонкую партитуру, создающую особую атмосферу, а белые одежды становятся экраном для пиксельной проекции: окна домов, ветви деревьев, птицы.
От плавного, медитативного танца в середине действа, напоминающего контактную импровизацию, бегут мурашки, а воспоминания реальных людей в прологе вызывают ностальгию по случившемуся и не случившемуся. Названием перформанс обязан стихотворению одной из участниц — Марии Гескиной — о доме, в котором она прожила всю жизнь. В основе концепции — инверсия жеста ностальгического смотрения в бесконечность, который фиксировал в своих картинах немецкий романтик Каспар Давид Фридрих. Внутри помимо стихотворения Марии, ставшего песней, звучат «Гимны к ночи» Новалиса, переплетаются вокальные жанры — от барокко до джаз-фолка — и мерцают пиксельные объекты видео-арта.
Объединение Choir(6) исследует звуковые ландшафты и родилось осенью 2022 года. IPQuorum поговорил с одной из его участниц — вокалисткой, исследовательницей звука и саунд-художницей Евгенией Фоминой о том, как детская оптика созерцания — сквозь советский тюль, сквозь время — обрела форму художественного метода; почему пиксель, расщепляя образ, говорит о памяти точнее слова; как инверсия жеста Фридриха приглашает заглянуть не в пейзаж, а вглубь себя; и зачем нескольким голосам доверять моменту больше, чем строгой партитуре.
Кухня как точка сборки
— Евгения, расскажи, пожалуйста, как возникло ваше творческое объединение?
— Мы все знакомы достаточно давно. Наши пути пересеклись ещё в галерее «ГРАУНД Солянка» (сейчас просто «Солянка»), когда под эгидой Кати Бочавар наш общий друг Борис Лесной создал «Фонема-хор». К нему мог присоединиться любой желающий и погрузиться в практики расширенного вокала. Мы постоянно общались, делились идеями. Когда Борис переехал, регулярные встречи прекратились, и нам стало очень жаль расставаться с этой атмосферой — хотелось продолжать. Особенно сплотились те из нас, кто профессионально занимался музыкой.
Часть участников, среди которых были Дарья Буюн и Людмила Данилова, сделали новый проект «Хор». Именно оттуда к нам перекочевало название. Проект просуществовал четыре месяца, но получил фееричное продолжение. В какой-то момент мы встретились с Людмилой и Дарьей на концерте в «Зарядье». Тогда и родилась идея: «А почему бы не собраться у меня на кухне и не подумать, как сделать что-то вместе?» Мы также пригласили Машу Гескину и вчетвером затеяли нечто грандиозное на тему саунд-ландшафта. Изначально речь шла не только о театре голоса: в России тогда существовали отдельные локальные проекты, но чтобы соединить театр, звук и особое восприятие в единый организм — такого ещё не было.
Так мы придумали нашу открытую структуру. Скобки в названии — символ бесконечности возможностей. А цифра за скобками указывает, сколько участников задействовано в конкретном проекте. В саунд-драме «Я в этом доме как» нас шестеро. Мы сознательно оставили эту игровую, гибкую форму: есть базовое ядро, но объединение открыто для коллабораций. Мы не загоняем себя в рамки «только поём» или «только делаем проекции». Это позволяет нам развиваться в любом направлении, которое откликается в моменте.
— Вы описываете фундамент объединения как «уникальные навыки и компетенции каждого участника, привнесённые в общее творческое пространство». Что это за навыки?
— Абсолютно разные, и в этом вся сила. Я академическая вокалистка, но мой путь давно вышел за рамки классики: я занимаюсь перформативными практиками, театром. Мой мастер, Елена Морозова, открыла для меня актёрские «ворота», позволила почувствовать голос как инструмент проживания, а не просто звукоизвлечения. Мария Гескина — профессиональный лингвист и джазовая вокалистка, она привносит в наши работы глубокую работу со словом. Людмила Данилова — звукорежиссёр кино, композитор и вокалистка, она отвечает за финальный микс большинства наших записей и акустическую архитектуру проектов. Ксения Дягилева — художник и практикующий психолог, помогает нам выстраивать связь между ментальным, эмоциональным и телесным. Дарья Буюн — профессиональная художница: работает с коллажами, живописью. Но при этом она ещё и невероятно преданный своему делу педагог: в какой-то момент осознанно уехала из Москвы в Калужскую область, чтобы преподавать в сельской школе.
Вот такое у нас ядро. Но мы никогда не замыкаемся в этом составе — всегда приглашаем дополнительных участников, чтобы усилить конкретную задачу. Например, в саунд-драме «Я в этом доме как» к нам присоединился Александр Плотников. Он, как и Люда, звукорежиссёр кино, но при этом медиахудожник с острым визуальным мышлением. Именно он помог воплотить метафору тех самых окон, добавил проекцию и выстроил визуальный слой спектакля.
Собственно, так мы и работаем: в 2022 году, сидя у меня на кухне, договорились о такой модели, а потом просто начали откликаться на опен-коллы, искать площадки и предлагать свои проекты. Каждый диктует свой состав, и это позволяет нам не повторяться, а постоянно исследовать новые грани взаимодействия.
Между минимализмом и максимализмом
— Позволяет ли открытая форма, о которой ты рассказываешь, — ни к чему не привязанное название, меняющееся число в скобках — балансировать между индивидуальным авторским высказыванием и коллективным жестом?
— Абсолютно. Когда мы создаём проекты, каждый участник активно включён в обсуждение. Не бывает такого, что кто-то один заявляет: «Будем делать так, как я решил». У нас действительно открытая форма: каждый предлагает, мы пробуем, ищем и выбираем то, что работает для всех. Например, я люблю минимализм в музыке, а Маша — максимализм. Через обсуждение мы находим точки пересечения, и это, в свою очередь, помогает расширять внутренние границы: привыкнув работать индивидуально, мы уже знаем свои сильные стороны, понимаем, что и как можем сделать. А когда начинаем обсуждать совместный процесс — обмениваемся этим индивидуальным опытом, накладывая его на коллективный. Мне кажется, именно так каждая из нас привносит и в свою личную практику что-то новое и важное. Открытость формата не размывает авторство — она умножает его.
— А были ли моменты, когда чей-то неожиданно открывшийся навык кардинально менял направление, «тело» проекта?
— Ну вот, например, танец. Наш главный ресурс и медиум — это голос, музыка. Но в какой-то момент, когда мы продумывали форму «Я в этом доме как», я поняла, что нам не хватает выхода за привычные границы. Причём отношение к движению у всех разное: некоторые периодически занимаются танцем для себя, другие участвуют в современных балетах и сторонних коллективах, а кто-то говорит: «Что такое танец? Я даже двигаться не хочу, мне и ходить-то неохота». (Смеётся.) Я подумала: «Нам необходим какой-то жест, который изменит пространство». Так примерно в середине спектакля появился коллективный танец.
Плюс это был своего рода оммаж: я очень люблю Билла Виолу и его сумасшедшие видео-арты, где люди двигаются невероятно медленно, отсылая к живописи Ренессанса. Я просто почувствовала, что нам это необходимо, и предложила. Девочки ответили: «Давайте попробуем». Попробовали — и это стало по-настоящему сильным жестом в спектакле.
Или, например, Саша сделал шумовой инструмент из прутьев, похожих на струи дождя или антенны из детства, и звучащей деки, и так появилась перформативно-инструментальная часть, с дождем, переработанными и гранулированными воспоминаниями и бликами на фольге.
Без ярлыков
— Ваш коллектив объединяет резидентов разных площадок, участников междисциплинарных событий. Влияет ли фон современного искусства на вашу эстетику? Чувствуете ли вы принадлежность к определённому художественному направлению или сознательно избегаете категоризации?
— Современное искусство мне нравится как раз тем, что оно постоянно расширяет рамки. Мы не вешаем на себя ярлыки. В отдельной от коллектива жизни я, например, практикую расширенные техники вокала и исполняю новейшую современную академическую музыку, но в рамках объединения мы выходим за эти границы. То же самое с импровизацией. Называть себя чистым «импро-проектом» было бы не совсем корректно. Хотя по факту большинство наших партитур — это именно импровизация, у нас есть чёткая точка входа и точка выхода, но что случится в середине — мы никогда не знаем заранее. Поэтому даже если зритель придёт на один и тот же спектакль во второй раз, он увидит и услышит уже другую историю.
Безусловно, мы работаем в поле современного искусства, но я не могу причислить нас к какому-то конкретному академическому или художественному направлению. Всё существует в свободной форме, где важнее процесс и взаимодействие, чем жанр. К форме саунд-драмы в «Я в этом доме как» мы пришли именно в процессе. До этого наш язык был другим: мы чаще создавали саунд-инсталляции, где аудио и визуальное существовали как единое поле, или выступали в формате открытых перформансов-концертов. Но здесь мы почувствовали, что нужна другая структура, и интуитивно остановились на определении «саунд-драма». Это первый раз, когда мы позволили себе слегка «оформиться» терминологически. Не чтобы навсегда зафиксировать жанр, а чтобы найти точку сборки именно для этого высказывания. Основа этой драмы — всё-таки звук. Но через него рождается и само действие: мы физически присутствуем на сцене, и наше перформативное существование не просто сопровождает партитуру, а добавляет ей глубины и телесности. Так что, даже когда мы выбираем рамки, они остаются живыми и открытыми.
Дом равен безопасности
— Почему в этой саунд-драме вы решили обратиться именно к теме ностальгии?
— Всё началось с арт-резиденции в петербургской библиотеке ШКАФ, где темой были дом и безопасность. Изначально «Я в этом доме как» задумывалась как аудиовизуальная инсталляция. Мне кажется, каждый художник работает с определённым набором тем, и в нашем коллективе мы часто сходимся на темах памяти, взаимодействии с городом и историческим контекстом. Мы любим работать с локальным: с архитектурой, с историями жителей, которые иногда напрямую вплетаем в партитуру. Тема дома и безопасности стала для нас особенно близкой ещё и потому, что многие друзья уехали, да и в целом каждый человек за жизнь не раз меняет место жительства. Но самый первый дом, малая родина, остаётся с нами навсегда.
У нас в коллективе очень разная география участников, и это дало колоссальный опыт обмена. Кто-то из Москвы максимум переехал в другой район, а кто-то, как Даша, вырос в Архангельской области, и её «сумасшедший» деревенский дом, о котором московские участницы даже не догадываются, что это такое, стал для нас открытием. У ребят из других регионов совершенно другой опыт освоения места и жизненный путь. Но то, что объединяет всех без исключения, — это чувство безопасности. Дом для нас равен безопасности.
Потом случился опен-колл от площадки «Узел» совместно с Гёте-Институтом: они искали перформансы, исследующие ностальгию. Мы обсудили это и поняли, что для нас чувство дома — это и есть ностальгия. Детские окна, кажется, живут в каждом. Мы стали собирать истории, опрашивать людей, и выяснилось, что у кого-то этот опыт тёплый, а у кого-то мы вскрыли скрытую боль. Это было очень интересно наблюдать: как по-разному люди ностальгируют по своему детскому окну. Параллельно мы подключили научный и психосоматический взгляд: изучали, что происходит с телом в момент ностальгии — как учащается пульс, какие возникают реакции. Мы буквально проверяли эти состояния на себе, и эти физиологические наблюдения тоже вошли в партитуру.
Первый эскиз мы показали именно на площадке «Узел», сплетая тему дома и ностальгии в единый лейтмотив. В звучании работы важны два текста: фрагменты «Гимнов к ночи» Новалиса на немецком и стихотворение Маши Гескиной «Я в этом доме как», которое, собственно, и дало название проекту. Маша написала его десять лет назад. Она всю жизнь прожила в одном доме. Только один раз переехала из квартиры детства, в котором жила с мамой, в бабушкину квартиру, где лишь немного изменился угол того самого окна. Стих очень трепетный. Когда я его прочитала, сразу попросила разрешения написать на него музыку. Для меня это самый глубокий и мощный текст в перформансе, он звучит в завершающей части. Так из инсталляции родилась полноценная саунд-драма, которую мы в итоге представили в Театре современной драматургии.
— Насколько было комфортно превратить личную историю одной из участниц в публичное художественное высказывание?
— Этот текст так отозвался. Он вроде бы личный, но, когда вчитываешься, там есть строчки, которые, наверное, близки каждому: «Я в этом доме как кирпич с его прогретой стороны». А это правда. «Я в этом доме как кирпич», «я в этом доме как чердак», «шаги» — и далее по тексту. Оказалось, что личный текст стал для всех коллективным жестом: читая эти строки, каждая из нас находила в них своё. Поэтому название проекта мы даже не обсуждали — сразу было понятно, как мы его назовём.
Фото предоставлено пресс-службой проекта
Окно внутрь
— Насколько важны при создании проектов ваши личностные связи?
— Мне кажется, очень важны. Когда ты открыт к коммуникации в рамках проекта, когда общение становится ближе, случаются по-настоящему искренние вещи — те, которые вряд ли возможны, если держаться в жёстких рамках. Нас и так уже связывают дружеские отношения: мы встречаемся каждую неделю, приходим друг к другу на другие проекты, постоянно общаемся. Мы сопереживаем друг другу во всём — и в радости, и в горе. При этом мы разные и в чём-то не совпадаем. И тогда нам важно находить общие точки. Бывает, что кому-то нравится одно, кому-то — другое. Мы учимся договариваться. Это тоже часть процесса.
— Вы отсылаете к Каспару Давиду Фридриху и его «жесту ностальгического смотрения в бесконечность». Но если у романтика зритель смотрит вовне — на пейзаж, то у вас окно становится поверхностью, в которой проступает внутреннее. Это сознательная инверсия романтической традиции?
— Да, именно так. Ключевым образом для нас стала картина «Странник над морем тумана». Этот жест смотрения в вечность мы перенесли в нашу реальность, но заменили романтический пейзаж на окна наших старых домов — настоящих или утраченных. Мы сознательно перевернули жест Фридриха: зритель смотрит не вовне, а внутрь, в пространство личной памяти.
Чтобы наполнить эту форму живым содержанием, мы собрали полевые записи. Сначала попросили друзей вспомнить и наговорить на аудио, что они видели из окон в детстве, а потом вышли за пределы близкого круга и начали собирать аудиосообщения от совершенно разных людей. Откликнулось около сорока человек из разных городов и даже стран. Записи длились от одной до десяти минут, и это оказался настолько колоссальный и искренний материал, что мы даже не сразу понимали, как сократить его до пятиминутного вступления. В итоге Людмила всё это свела в единый нарратив и создала пролог для перформанса.
Кто-то подробно описывал архитектуру окна или старые ставни, кто-то мысленно переносился в конкретные события, связанные с этим видом. Всплывали семейные традиции или жизнь двора: у кого-то под окном стоял общий стол, за которым соседи вместе радовались и горевали, у кого-то, наоборот, сохранялась дистанция с окружающим миром. Мы давали максимально открытый запрос: «Помнишь ли ты вид из окна в детстве? Если да, опиши его». Без рамок и критериев. Каждый отвечал так, как чувствовал. Я прослушивала все записи и некоторые — буквально со слезами, настолько они трогали. Например, из Норильска пришла история женщины, которая пятьдесят лет прожила в одном доме. Напротив её окна висела вывеска «Родина», и она рассказывала о тонком взаимодействии: как город наблюдал за ней, а она — за городом.
Для нас было принципиально оставить эти полевые записи в самом начале саунд-драмы. Даже если зритель не сразу подключится к визуальному или звуковому ряду перформанса, он всё равно войдёт через это окно. В этот момент на сцене почти ничего не происходит: мягкий, не давящий свет и только человеческие голоса. Это режиссёрская точка входа и сонастройка. Мы хотим, чтобы зритель задал себе вопросы: «Какое окно было у меня? Что я видел, когда смотрел в него? Какие чувства это вызывало?» Перевернув жест Фридриха, мы одновременно заглянули в десятки чужих окон и позволили каждому зрителю заглянуть в своё.
Сквозь тюль, сквозь время
— Изменилось ли как-то твоё восприятие воспоминаний из детства, когда они стали частью художественного высказывания?
— Я очень искренне погружаюсь в процесс, и каждый раз во время перформанса со мной происходят внутренние трансформации. Особенно сильно это ощущается в финальной части благодаря тому, что коллеги доверили мне написать и исполнить песню на стихи Маши. Я сама расставила в ней акценты, важные лично для меня: убрала часть текста, сделала его своим, буквально присвоила. И это каждый раз становится колоссальным опытом. Точкой входа. Когда я пою, я реально вижу то самое окно из детства и пою ему.
Я родилась в Москве, сейчас у меня уже своя квартира, но в родительскую, детскую, я приезжаю регулярно — минимум раз в две недели. Там моя комната, она сохранилась в прежнем виде, никто её не трогает. Первый этаж в спальном районе. Когда я начала глубоко работать с темой воспоминаний и окон для проекта, а потом ещё писала об этом в соцсетях от первого лица, ко мне пришло важное осознание: большинство моих нынешних художественных практик родом именно из того окна, из детства.
У нас была теневая сторона, солнце туда почти не заглядывало. И как в любом советском детстве, на окнах висел тюль. Ветер колыхал деревья, и их тени постоянно бликовали на ткани. Я могла часами сидеть и рассматривать эти меняющиеся узоры. Притом что я была очень неспокойным, подвижным ребёнком, этот момент меня полностью переключал, настраивал на другую волну. Тогда и сформировалась моя оптика восприятия.
Это открытие пришло ко мне уже в процессе создания эскиза спектакля: я поняла, что именно так устроено моё внимание. Я могу часами наблюдать за чем-то неподвижно, точно так же могу долго стоять на одной ноте, и мне не будет скучно — отсюда и моя любовь к музыкальному минимализму. Это про работу симпатической и парасимпатической нервной системы. Как и многим гиперактивным детям, мне нужно было каким-то образом находить баланс, успокаивать нервную систему через созерцание. Сейчас, в своей педагогической практике, я точно так же объясняю своим студентам: этот баланс необходим.
Пиксель как метафора памяти
— Пиксельный формат видео, который используется в перформансе, вы называете метафорой деконструкции ностальгии: память расщепляется, события превращаются в «образы-обрывки». Насколько эта эстетика фрагментарности связана с тем, как устроена память человека?
— Мне кажется, напрямую связана, ведь наша память по своей природе фрагментарна. Мы изначально задумывали пиксельный формат как способ расщепить индивидуальное и собрать его в коллективное. В основу видео-арта легли записи окон каждой из участниц. Поскольку мы говорим коллективным жестом, показать просто одно окно в чистом виде было бы недостаточно. Мы наложили эти кадры друг на друга, буквально разбивая их на атомы, чтобы в нужный момент где-то дрогнул тюль, где-то пересеклись контуры. Эту кропотливую работу проделал наш медиахудожник Александр — он трепетно собирал все эти слои. При этом у нас не стояло задачи стереть изображение настолько, чтобы стало непонятно, что происходит. Нам важно было сохранить читаемость: чтобы зритель мог разглядеть ворон, голубей, сами окна, за которыми мы наблюдаем в этих городских муравейниках. Важно было оставить узнаваемый слой, с которым можно взаимодействовать.
И здесь включается ещё один пласт — наш культурный код, не побоюсь этого слова. Не все мы из Москвы, кто-то приезжает к родителям, кто-то вспоминает вид из поезда или машины. Эта «русская хтонь», бесконечные дороги, пейзаж за стеклом — для нас это не просто фон, а часть коллективного опыта. До эпохи гаджетов наблюдение из окна было главным детским развлечением. Едешь в поезде или машине, смотришь наружу, высматриваешь детали, фиксируешься на чём-то одном. Я помню, как нас с братом везли на дачу: каждый сидел у своего окна, считал столбы, деревья, машины. Это было чистое созерцание.
Поэтому пикселизация для нас — это и есть метафора фрагментарной памяти. Она работает так же, как наше сознание: какие-то куски сохраняет в деталях, а что-то стирает как ненужное. Все эти цифровые искажения, глитчи, сдвиги тональности (питчи) не просто визуальные эффекты, а точное отражение того, как память деформируется, наслаивается и постепенно стирает границы. Именно в этом «поломанном», но узнаваемом образе и рождается та самая ностальгия.
Полифония эпох
— Партитура перформанса, как ты уже рассказала, включает стихи Марии Гескиной и фрагменты «Гимнов к ночи» Новалиса. Как вы выстраивали диалог между личным, современным текстом и философской лирикой раннего романтизма?
— Нам было важно, чтобы этот диалог был честным. Можно ведь легко уйти в простое цитирование или поверхностные ассоциации. «Гимны к ночи» — текст высокий, философский, и поначалу мы долго спорили над переводами. Брали разные варианты, но чувствовали, что они слишком далеки от современного человека, звучат тяжело и отстранённо. К счастью, у нас в коллективе есть Мария — профессиональный лингвист. Она предложила исполнять отрывки на оригинальном немецком, чтобы сохранить чистоту звучания и музыкальность языка. При этом мы нашли один русский перевод, который отозвался всем, и его фрагменты тоже аккуратно вплетены в партитуру.
Музыкальная часть строится на соединении эпох. Фрагменты с «Гимнами» аранжированы с контрабасом — он добавляет ощущение барокко, почти ренессансной глубины. Но вокально мы не пытаемся стилизовать всё под одну историческую рамку. На сцене четыре голоса (ещё один звучит в записи), и каждый поёт в своём жанре. Мне ближе барокко и бельканто, и я остаюсь в этой технике. Кто-то работает в фолк-джазовой эстетике. Получается живой сплав старой вокальной традиции и современных техник. Это не конфликт, а именно полифония.
Стихи Маши о доме и текст Новалиса не вступают в противоречие. Они говорят о разном, но на внутреннем уровне дополняют друг друга. У Новалиса — философские размышления о ночи, вечности, утрате. У Маши — очень личное, земное, про конкретное окно и дом. И когда мы начали работать, у меня даже не возникало вопросов, почему они звучат вместе. Это соединение работает на интуитивном уровне. Потому что сама ностальгия многогранна. Кто-то считает её пустой тоской по прошлому, для кого-то это светлое чувство, а для кого-то — источник тихой грусти. Все эти грани, разные «прилагательные», которые мы применяем к слову «ностальгия», как раз и отразились в разнообразии нашего материала. Философия романтизма встречается с личной современной поэзией, традиционные вокальные приёмы — с импровизацией и расширенными техниками вокала.
Свобода внутри архитектуры
— Как удаётся удерживать баланс между импровизацией и драматургической целостностью?
— Мы тщательно отрабатываем каждый элемент и уже настолько выстроили внутреннюю связь, что можем, даже не глядя друг на друга, считывать состояние каждой. Главный секрет баланса, на мой взгляд, — в общей цели и чёткой теме. Если бы мы проживали разные смыслы, целостность бы рассыпалась. А так мы поём о личном, но в рамках одной темы — ностальгии и дома. В каждой партитуре есть идея, которая задаёт вектор импровизации в конкретный момент.
В импровизации критически важно позволить себе быть «здесь и сейчас», разрешить себе чувствовать. В заданных партитурах ты всегда знаешь границы. В более свободной форме — главное быть честной с собой. Иначе не получится: начинаешь думать, правильно ли издала звук, уместно ли это, и теряешь поток. Именно внутренняя работа, доверие к себе и к коллегам позволяют удерживать этот баланс.
Мы можем чувствовать абсолютно разную ностальгию, но в моменте соединяемся в едином потоке. При этом вся линия — куда мы движемся, зачем, что хотим передать зрителю и с каким ощущением он уйдёт — заранее прописана и выстроена. Импровизация живёт внутри этой чёткой архитектуры.
Куда движется хор
— Что в ближайших планах?
— Самое важное — нас пригласили показать «Я в этом доме как» в Александринском театре 13 июня. Для нас это большое достижение. А совсем недавно мы вернулись с фестиваля импровизационной музыки «ТеремДжем» в лесном тереме Асташово, куда сначала приезжают сами артисты, устраивают спонтанные джемы, а потом к ним присоединяются и зрители. Там абсолютно разные коллективы — от этники до безумного авангарда. Параллельно мы работаем над саунд-инсталляцией в усадьбе Рагозина (Ивановская область) — открытие выставки о быте усадьбы и судьбе Прасковьи Жемчуговой намечено на 12 июня. Там будет и инсталляция, и живой перформанс в нашей «шумовой» эстетике. Также сейчас мы ведём переговоры с фестивалем Outline, который пройдёт в конце июля: художница Варвара Lisokot пригласила меня, а я позвала хор — планируем многоканальную инсталляцию и голосовой перформанс в реальном времени. Ну и в сентябре с удовольствием откроем сезон в Москве и снова покажем нашу саунд-драму.
Автор Наталья МАЛАХОВА
